новости веб-чат СЕРДАЛО карта заставка
 







  Общенациональная газета Республики Ингушетия Сердало  


  Общенациональная газета Республики Ингушетия Сердало
 

  3 страница

ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНАЯ ГАЗЕТА РЕСПУБЛИКИ ИНГУШЕТИЯ

Выходит с 1 мая 1923 года; № 52 (9993) четверг, 3 апреля 2008 года

Ведущий рубрики - Б. Газиков, гл. специалист Государственной архивной службы Республики Ингушетия
Страницы
великой истории
Дома и на войне. Воспоминания и рассказы Верещагина. Издание второе. СПб.1886 (с.199-205,214-235, 266-269.)
(Продолжение.
Начало в № 42,43,44,51)
В стороне, собравшись в кружок, поют песенники: “Лиц почти не видно: только папахи, если смотреть снизу, лежа на земле, чернеют где-то далеко, как бы на горизонте.
А ну-ка, Казбулат удалой! командует хозяин.
Стой, стой, дай им сначала по стакану, кричит чей-то осипший голос. Песенников обносят вином, те что-то переглядываются, откашливаются. Заметно, что новую песню они хотят спеть лучше других, верно, она любимая их командира:
Казбулат удалой, бедна сакля твоя.
Золотою казно-ой я осыплю тебя, стройно начинают песенники все разом. Песня эта действительно оказывается самая любимая Кизилова, поэтому он берет стакан и с восторгом, откинув голову, подтягивает:  “Золотою казно-ой я осыплю тебя”.
При этом, в избытке чувств, закрывает свои маленькие глаза и приподымает плечи.
Бедну саклю твою
изукрашу кругом.
Грохочут басы.
Стены все обобью-у я
персидским ковром.
Эти слова уже поют легче, тут тенорки раздаются яснее. Мы все с удовольствием слушаем эту песню, но недолго, так как одному осетину-офицеру в третий раз приходит желание предложить здоровье Левиса.
-Гяспядя, выпьем зя здяревье няшэвя бесцэнного, дрягоцэнного Аскара Александровича Левися,-тянет тот своим осетинским акцентом. Все, разумеется, подхватывают: ура-ура-ура! Песня прекращается и ее заменяет троекратное „многая лета”. Здоровые, жирные щеки Левиса страшно раскраснелись и лоснятся, точно московские растегаи. Левис уже не встает, не благодарит за честь, а только самым добродушным манером чокается, даже не разбирая с кем.
-Командирскую-у-у!!-хрипло орет есаул Стреленский, желая угодить приятелю его любимой песней.
У песенников происходит опять минутная пауза, и затем запевало начинает легоньким тенорком, с каким-то отчаянием в голосе:
Приехал уря-адничек,
Приехал он в гости...
Тут подхватывают остальные голоса:
Приехал моло-оденький,
Приехал да в гости...
Песня эта веселая и поется довольно скоро.
Он только npие-е-хал,
Опять уезжает...
Его любезная
Все плачет рыдает...
Бум-бум,-бум-бум-бум.-гудит таламбас.
Гяспядя, зя здяровье няшего хрябряго, любимяго пяльковника Петря Федоровичя Сярокина! кричит, с тем же осетинским акцентом, осетин-майор Лисенев, маленький, толстенький господин, с длинной русой бородой и быстрыми глазами.
Ишь, осетия хитрая, азият,-шепчет мне Павел Иваныч, положив голову на мои колени: авось, думает, Сорокину передадут, что вот-де он первый подал тост за его здоровье.
Павел Иваныч что-то сердит на осетин, хотя это нисколько не мешает ему допить стакан за здоровье новоприбывшего. Действительно, рассуждаю я, осетины должны быть порядочные льстецы. Откуда, например, взял Лисенев, что Сорокин храбрый, любимый и тому подобные качества? Левис дело другое: тот служил много лет на Кавказе, всем известен. Сорокин же сейчас из Петербурга пpиехал, и об нем Лисенев никогда даже не слыхал и его даже в глаза не видал. В это время быстро подходит Сорокин.
Извините, господа, что я так опоздал, обращается он ко всем нам, и по преимуществу к хозяину. На нем темно-серенькая черкеска с загнутыми рукавами, как он это видал у настоящих казаков. Красный бешмет без галунов, папаха на затылке, одним словом, казак да и только. Сорокин действительно опоздал, так как на его приветствие не все могли сразу встать: некоторые немного привстали, другие же только пробовали встать, да так и остались.
Вот, вот сюда давай,-кричит Кизилов казаку, с палкой горячего шашлыка в руках. Казак кинжалом снимает на железную тарелку перед Сорокиным куски баранины, остальное подает нам. Все берут прямо руками и едят. Шашлык превкусный.
-Ми, пяльковник, только что пил за васе здяровье, обращается к Сорокину Лисенев заискивающим голосом, причем, обсосав косточку, вытирает жирные руки о свою длинную бороду, и затем слегка, как будто мимоходом, смазывает ими и по голове... Сорокин, как ни старался походить и наружностью и манерами на настоящего горца, но такой штуки проделать не в силах, а потому, не находя салфетки, достает носовой платок и обтирает об него руки. С прибытием Сорокина веселье компании сначала как будто стихло, но, спустя немного времени, принимает свой прежний характер: опять начинаются песни и тосты без конца.Уже третий час ночи. Глаза мои слипаются, голова что-то начинает крепко побаливать, и немудрено: хотя я и воздерживался пить, но ведь в продолжение 7-8 часов подряд, если и по крошечным глоткам пить, так и то можно напиться. Смотрю вокруг себя, первоначальная картина значительно изменилась: уже начинает светать, лошади на коновязях дремлют; некоторые лежат, оттянув недоуздки, другие стоят, свесив головы. Гостей нет и половины. Нет Левиса, нет Сорокина. Осетины тоже разошлись. Остались я, да еще несколько офицеров. Песенников тоже мало; один невдалеке спит на сырой траве, подложив под голову руки. Оставшиеся поют дикими, осиплыми голосами.
В нескольких шагах от хозяйской латки, кто-то отчаянно стонет, точно в морской болезни. Иду взглянуть. Смотрю, согнувшись стоит, должно быть, офицер. Один из казаков с почтением поддерживает его голову. Левой рукой больной крепко давит себя под ложечкой, правой же судорожно дергает: видно, что он крепко страдает. Подхожу ближе, всматриваюсь в лицо: оказывается мой почтеннейший сотенный командир.
Павел Иваныч, что это с вами? дайте-ка я подержу вашу голову, предлагаю я.
Казак с радостью уступает мне это дело и уходит. Лоб больного потный, горячий, лицо бледное.
Чорт! Кизилов! какого дьявольского чихирю поставил, не мог получше достать,-отрывисто говорит он и при этих словах его схватывает новый позыв болезни...
-Ну что, теперь легче ли? Тьфу, тьфу, сплевывает мой почтенный командир, утирается рукавом, и, не простившись с хозяином, пошатываясь, отправляется в свою сотню, браня дорогою всех и вся на чем свет стоит. Я беру его под руку и иду вместе с ним. Раз под вечер сижу в своей палатке, вижу несколько наших всадников осетин, один за другим скачут мимо меня к городу. Спрашиваю, что такое, куда это они стремятся? Оказывается, приезжал молодой Скобелев к Тутолмину с предложением, не согласится ли тот попробовать переправить бригаду вплавь через Дунай, ссылаясь на то, что у нас за рекой совершенно нет кавалерии, а между тем она там необходима; переправить же не на чем, мост еще не готов. А так как Тутолмин и Левис наотрез отказались, считая совершенно справедливо, что такая попытка могла бы окончиться гибелью бригады, так как Дунай в это время был около 4-х верст ширины, то Михаил Дмитриевич просил их вызвать охотников плыть с ним верхами через Дунай. Вот этих-то охотников я и видел.
Седлай живо! кричу казаку, и через две-три минуты, марш-марш, скачу к берегу. Там застаю уже чуть не всех наших офицеров. Старик Скобелев стоит впереди, между Левисом и Тутолминым, и со страхом смотрит, как его сын, в одной рубашке, но с Георгием на шее, садится на высокую караковую лошадь и спускается в реку. Лошадь сначала немного упирается, храпит, водит ушами, но затем смело пускается плыть. Первоначально Скобелев, должно быть, держался на лошади, так как плечи его виднелись довольно высоко, но затем он внезапно погрузился по самую шею. Впоследствии я узнал, что для облегчения лошади он спустился с нее, схватился за хвост, и таким образом плыл, помогая при этом руками и ногами. Отца его берет страх, и он начинает гнусливо кричать:
Миша, вороти-и-ись, Миша, у-то-онешь, Ми-и-ша, Ми-и-ша!
Нам всем становится жалко смотреть на старика. Но Миша плыл, не оборачиваясь, все дальше и дальше. Несколько осетин бросаются вслед за генералом. Один, было, отплыл довольно порядочно, но потом стал тонуть вместе с лошадью; ему поскорей подали лодку. Подскакав к берегу, первое мое движение было броситься раздеваться. Не прошло и двух минут, как уже я сидел на лошади и гнал ее в воду. Та спускается, отплывает несколько шагов и затем повертывает назад, не смотря на все удары, которыми я ее осыпаю. Рядом и командир 2-й сотни Астахов посылает свою лошадь в воду, и у него тоже не идет. А Скобелева, между тем, уже едва видно, только голова чуть чернеет. Для успокоения своей совести мы садимся с Астаховым в лодку, берем поводья лошадей, и таким способом направляемся к островку, который был невдалеке. Только когда я добрался до него и взглянул на то огромное водное пространство, которое еще оставалось до турецкого берега, мне стало понятно, насколько моя лошадь благоразумно поступила, не послушавшись меня. Что я утонул бы, в этом нет сомнения, так как пловцом я не был, а хорошо ли плавала моя лошадь, мне было неизвестно. Каким образом вначале я так решительно бросился плыть за генералом, я не мог себе потом объяснить. Помню одно, что как только увидал я фигуру Скобелева, спускающегося с берега в Дунай, то решил лучше потонуть, но не бросить его. В то время, как мы с Астаховым возвратились на берег и одевались, подъехал к нам адъютант главнокомандующего, полковник Струков, высокий, худощавый, с длинными усами. Похвалил нас и сказал, что наш поступок сегодня же будет известен Его Высочеству. Между тем старик Скобелев все еще стоял на том же месте и пристально следил за черною точкою, едва видневшеюся на поверхности реки.
Потом оказалось, что Михаил Дмитриевич, хоть и с великим трудом, но все-таки добрался до противоположного берега. А потому, если такой отличный пловец, как Скобелев, на прекраснейшей лошади, едва не утонул, то что бы сталось с бригадою, если бы Тутолмин согласился на его предложение и пустил бригаду вплавь через Дунай?.. Много ли человек бы доплыло? Вскоре я опять встретился с Михаилом Дмитриевичем Скобелевым. Как-то узнаю, что ему поручено произвести рекогносцировку в окрестностях Систова. Немедленно же отправляюсь в главную квартиру, где жил тогда Скобелев, и застаю его разгуливающим в саду, под руку с молодым гвардейским полковником. Скобелев что-то с жаром объяснял своему собеседнику, причем беспрестанно останавливался и хватал того за пуговицу.
Что, батенька, скажете? -спрашивает он, увидав меня. Я объясняю, что-де вот слышал стороной об рекогносцировке и что если возможно, нельзя ли будет и мне участвовать.
Хорошо, говорит он, будьте завтра вечером в Систове, в квартире генерала Драгомирова, я там буду, и он уже хотел проститься со мною, как я еще обращаюсь к нему, и говорю:
Нельзя ли, ваше превосходительство, вам попросить за меня моего командира полка, а то он, пожалуй, не отпустит.
Слова эти, видимо, не понравились генералу. Он сделал недовольное лицо и сказал:
Ну, батенька, делайте как знаете, а просить я не стану и предупреждаю, если вы будете везде своего начальства спрашиваться, то никогда и никуда не попадете, жмет мне слегка пальцы, и быстро скрывается между па­латками. Против ожидания, Левис и не подумал меня задерживать, а только сказал:
Я смотрю на это так, и поднес при этом к глазам своим растопыренную пятерню. На другой день под вечер, не сказав никому из товарищей ни слова, сажусь на лошадь и отправляюсь к Дунаю, к тому месту, где была произведена переправа. Здесь маленький паром перевозил пассажиров с одного берега на другой. Вместе со мной въезжает на паром один артиллерийский генерал. Я с ним тотчас же знакомлюсь, разговариваем и на турецкий берег въезжаем уже как старые знакомые. С какою жадностью рассматриваю я место первой нашей схватки, вот уж, можно сказать, схватки на жизнь или смерть, так как нашим войскам отступления не было в тылу находился Дунай. Место это представляло площадку, опушенную деревьями, кустарниками: кругом во множестве валялись тряпки, фуражки, кэпи, изорванные рубахи, штаны, служившие, вероятно, для первоначальной перевязки ран. Вся местность кругом сильно была утоптана и резко отличалась от окружающей. Растительности здесь почти не существовало. На меня, как новичка, подобное зрелище сильно подействовало. В воображении моем начал рисоваться в различных формах этот отчаянный бой. Слезаю с лошади, наклоняюсь и старательно ищу, не увижу ли где хотя следов крови. В это время мой спутник кричит мне:
Э, сотник, чего там еще? Насмотритесь, Бог даст! Пора, поедемте.
Его мало интересовала подобная картина. Трогаемся, сзади нас едет солдат артиллерист, сопровождавший генерала.
-Наконец-то я на турецком берегу! рассуждаю дорогой, в восторженном настроении. Какое-то отрадное чувство разливается по всему моему телу. Дорога, удаляясь немного от берега, подымается постепенно в гору и идет между деревьями. Меня все занимает; я с любопытством рассматриваю, что за деревья кругом; таких кажется, мне еще не случалось встречать ни в России, ни в Румынии.
Что это за дерево? спрашиваю спутника. Это вот грецкий орех, а то груша, отвечает он.
Вот изволь видеть, думаю, здесь и лес-то весь фруктовый. Отъехали мы версты две, видим наша пехота расположилась по обе стороны дороги. С невольным уважением гляжу я на этих храбрецов, которым выпала трудная доля проложить путь через Дунай. Длинными рядами стоят козла ружей. Солдаты заняты каждый своим делом: кто идет с котелком за водой, кто, навив на шомпол тряпочку, чистит ствол ружья; некоторые, собравшись в кучку, толкуют о чем-то. Ни песен, ни веселья не слышно; заметно какое-то одиночество. Потом слышал я от здешних же офицеров, что положение наших солдат, в первое время на этом берегу, было очень незавидное: силы маленькие, скорой помощи ждать неоткуда, а между тем верных сведений о неприятеле не имелось; нападения можно было ожидать ежечасно. Вследствие всех этих причин, нервы солдата напряглись до крайности: случались примеры, что солдат ночью вскакивал, хватал ружье и с криком “ура” бросался вперед, чем,  конечно, производил переполох в целой части. Едем дальше; уже темно. Солнышко закатилось. Вдали чернеют постройки; - подъезжаем к городу. Улицы узенькие, дома какой-то совершенно особой конструкции, маленькие, воздушные, держатся на тоненьких подпорках; почти в каждом балконе с навесом. По сторонам дороги тянутся длинные каменные заборы. Нигде не видно ни души. Город точно вымер, стекла в домах выбиты; повсюду царствует полная тишина. Только звон подков наших лошадей о каменную мостовую тоскливо раздается по безлюдным улицам. Эти растворенные двери, выбитые окна ночью кажутся какими-то черными пятнами, смотрят неприветливо. Так и представляется, что вот кто-нибудь бросится с ножом или выпалит из ружья. Мы неладно заахали и утираемся в стенку. Приходится поворачивать назад.
Ну... что это... куда мы попали? - не совсем-то спокойным голосом обращается ко мне генерал.
Ну-ка, сотник, у вас глаза-то казацкие, ищите дорогу, - кричит он. Я иду назад и вскоре нахожу. Минута через десять, видим огни. Оказалось, что все время ехали турецкой частью города, которую болгары, как только турки отступили, немедленно же разграбили и разрушили. Теперь идет болгарская часть. Здесь дома почти той же архитектуры, только разрушения не видно. Огни мелькают все чаще. Вон, на дворе одного дома, рота наших солдат построилась во фронте и поет: “Отче наш”, но как она уныло поет, точно боится, что ее кто услышит. Встретившийся солдатик указал нам квартиру генерала Драгомирова. Въезжаем во двор. Артиллерийский генерал идет наверх, я остаюсь внизу и узнаю от одного пехотного офицера, капитана Маслова, что генерал Скобелев у Драгомирова, и что ему теперь не следует мешать.
-Вы на счет рекогносцировки верно приехали? А еще неизвестно, когда будет, рассказывает Маслов.
Я сам тоже участвую в ней. Немного погодя я иду по соседству в маленький домик, искать квартиру, переночевать. На лестнице меня встречает болгарин, хозяин дома, в черном костюме, сшитом на турецкий манер; на голове феска.
Добре дошле, добре дошле, капитане, -любезно говорит он, прикладывая левую руку к себе под ложечку, правой же стараясь уловить мою руку, чтобы приложить ее ко лбу. За ним выходит на крыльцо его жена, еще молодая женщина, одетая вся в черное, похожая на монахиню, с грустным лицом. Они оба приветливо просят взойти к ним. Дом разделен сенями на две половины. Первую, большую комнату, направо, отдают в мое распоряжение. В ней, в переднем углу, на полу, разостлан ковер; в изголовьях положены белые продолговатые подушки; вдоль стен сложены, в виде диванов, различного рода перины, одеяла, покрывала, ковры. Хозяйка уходит к себе, я же начинаю располагаться в новом помещении; снимаю оружие и ложусь на ковер.
Что, турок не ма? - спрашиваю хозяина.
Не ма, не ма, сички (все) у Балкан бега, эге-е-е!-кричит болгарин и для пущего доказательства потряхивает рукой по направлению Балкан. При огне я рассмотрел его. Это был видный мужчина, брюнет, без бороды, с длинными черными усами; черная шелковая кисть красиво спадала с его красной фески.
-Ну, садись сюда, поговорим,-предлагаю ему и указываю рукой подле себя. Тот, видимо обрадованный такой любезностью, кланяется, жмет слегка мою руку и садится, но не так, как турки, сложив ноги калачем, а, вероятно, из особого ко мне почтения, на манер того, как садятся дети, когда они устают стоять на коленях. Затем хозяин быстро достает из-за кушака медный портсигар с табаком, ловко крутит папироску и подает мне. Мы курим и разговариваем, разумеется, о военных действиях. Через некоторое время хозяйка приносит поужинать: курицу, приготовленную особенным болгарским способом, с луком и красным перцом. Я отлично поужинал и лег спать. На другой день отправляюсь с товарищами к Скобелеву. Тот говорит нам, чтобы мы все дожидались, что он сам не знает, когда будет рекогноцировка: может, сегодня вечером может, завтра. От нечего делать отправляюсь осматривать город. Дома по большей части с садиками и обнесены то глиняными, то каменными стенками. Снаружи они не так красивы и не так чисты, как ежели на них смотреть со двора. Улицы все очень узенькие, кривые, грязные и прескверно вымощенные. Сверху города, вниз к Дунаю ведет извилистый спуск. Вдоль набережной виден целый ряд товарных складов, магазинов и лавок; в особенности же много духанов, или, по нашему, кабаков. Прогуливаясь по набережной, я совершенно случайно познакомился здесь с одним полковым священником. Смотрю, около одного из духанов сидит на скамеечке здоровый поп, борода с проседью, лицо заспанное, одутловатое; выговор имел похожий на малороссийский. (Он был родом из Бессарабии). Поп показывает одному моему знакомому офицеру, только что купленного им хорошенького, серенького болгарского коня (в походе и священники ездили верхом). Офицер знакомит меня с попом, затем садится на лошадь и проезжает мимо священника шагом, рысью, скачет в карьер: лошадь оказывается прекрасною, поп в восторге и ведет нас в духан запивать литки. Недолго он владел своим конем. Вскоре я узнал от самого попа, что ему зачем-то опять пришлось ехать в Систово на новом коне, и на обратном пути, не доезжая Дуная, кто-то из русских же стащил его с коня, сел и уехал, крикнув ему на прощанье: “Тебели, батька, на таком коне ездить!”
Как ни печален был этот факт сам по себе, но невозможно было потом без смеху смотреть на эту огромную, грустную, всегда несколько под хмельком, фигуру священника, когда он самым смиренным голосом повторял мне, при каждой встрече, про этот случай.
Пущай, пущай владает, Бог с ним! Бог дау, Бог и взяу! Я ведь никуда не писау и прошений не подавау, - говорил он осиплым голосом, сокрушенно покачивая своей косматой головой. А сам, между тем, как мне рассказывали, уже повсюду изъездил, подавал рапорты, прошения, делал заявления: ничто не помогло, конь как в воду канул пропали батькины 25 полуимпериалов. Впоследствии, присмотревшись поближе к этому священнику, я нашел, что это преоригинальная личность. Во всю кампанию я ни разу не видал его ни в деле, ни на перевязочном пункте. Его можно было найти только в обозе, лежащим в фургоне, и непременно под хмельком. Как-то раз, во время плевненских сражений, мой брат Василий спросил его: Чтоже вы, батюшка, на позицию не съездите?
Так он самым спокойным голосом ответил:
Нэ стоит, нэ нахраждают!
Жил и столовался он во время похода вместе с заведывающим обозом, который никогда иначе не звал его обедать, как: Эй, поп, тащи водку, ступай жрать! Но возвращаюсь к рекогносцировке. Первый день прошел без дела и второй проходит; на третий узнаем, что рекогносцировка не состоится. Офицеры разъезжаются. Скобелев тоже едет обратно в Зимницу. Я еду с ним. Дорогой он опять мне подтверждает, что как только получит назначение, так немедленно возьмет меня к себе в ординарцы. Я очень довольный расстаюсь с ним.

Бренный мир
вне контекста вечности
Каждый день мы узнаем о смерти близкого нам человека, соседа, родственника, друга или просто постороннего. Неся умершего на кладбище на своих плечах, берем ли мы из этого поучительный урок, задумываемся ли, открывает ли это наши глаза? Становится ли это причиной того, что мы начинаем готовить себя к будущей вечной жизни и усердствовать в служении только Всевышнему Аллах1у?
Помним ли мы, что и нам предстоит вкусить смерть? Для зрящих смерть - это действительно ясный и поучительный урок.
Как жаль, что люди беспечны. Зная, что эта жизнь временна, они работают изо всех сил ради нее, как будто никогда не умрут. Но пусть знают: как бы человек не прятался и не избегал смерти, все равно он в конце концов будет погребен в черную землю.
Пророк Мухаммад (Да благословит его Аллах1 и приветствует), обращаясь к сподвижникам, как-то спросил: “Ответьте откровенно, разве нам не предписана смерть? Ответьте: те люди, которых мы похоронили, - не странники ли они, быстро возвращающиеся? Мы хороним их в землю и используем то, что они оставили (наследство), но не задумываемся о том, что и мы будем на их месте”.
Воспоминания и размышления о смерти уменьшают в сердце любовь и привязанность к бренной жизни. Размышляющий о смерти понимает временность и отсутствие всякой ценности бренного мира вне контекста вечности. Как только это знание укрепится в нем, он отдает ей ровно столько, сколько она стоит. Он со всем своим старанием посвящает себя подготовке к вечной жизни.
Мы используем свое время и усилия для того, чтобы добиться результатов в этой жизни. Так почему же нам не приложить все свое старание для жизни вечной? Мы должны отдавать предпочтение вечному, а не бренному.
Эти слова отнюдь не означают, что нам следует пренебрегать этой жизнью. Каждый верующий должен жить здесь так, как будто никогда не умрет, и готовиться к вечной жизни так, как будто смерть придет к нему завтра.
Для того чтобы подготовиться к будущей жизни, необходимо очищать свое сердце, воспитывать себя, искренне, совершать богослужения ради того, чтобы заслужить довольство Аллах1а, и, совершая благие дела, приносить пользу людям.
Когда мы осознаем, что сколько бы ни возвеличивали бренную жизнь, она является лишь почвой для жизни вечной, то свои усилия и время мы начинаем посвящать более полезным вещам. В таком случае мы не будем из числа обманутых бренной жизнью, а будем из числа тех, кто использует ее и видит, что она работает на него. Передается, что Пророк (Да благословит его Аллах1 и приветствует) говорил: «Посещайте кладбища, ибо это напоминает о жизни вечной. Обмывайте умерших, ибо это занятие является наставлением. Выполняйте погребальный намаз  джаназа, может быть, он даст вашим сердцам печаль о бесцельно проведенном времени».
Передала Айша (Да будет доволен ею Аллах1), что Пророк Мухаммад (Да благословит его Аллах1 и приветствует) сказал: «Если кто-то придет на могилу к своему брату (мусульманину) и сядет у его изголовья, то умерший будет слышать его, пока он будет там находиться. А когда он станет уходить, умерший напутствует его добрым словом». Передано от Ибн Малика и Ибн Аббаса (Да будет доволен ими Аллах1), что Посланник Аллах1а (Да благословит его Аллах1 и приветствует) также говорил: «Навещайте своих умерших и желайте им мира и спокойствия, потому что это является назиданием для вас». Айша (Да будет доволен ею Аллах1) передает, что Пророк (Да благословит его Аллах1 и приветствует) говорил: «Вспоминайте своих умерших только добрым словом, чтобы не впасть в грехи, говоря о них плохо. Ведь, быть может, они попадут в Рай, а если они предназначены для Ада, то этого им достаточно».
Посланник Аллах1а (Да благословит его Аллах1 и приветствует) также рассказывал: «Оказавшись в своей могиле, человек услышит звук удаляющихся шагов хоронивших его людей. После этого с ним будет разговаривать только его могила. Она скажет: - О человек! Мне жаль тебя. Разве тебя не пугали мной? Разве тебе не рассказывали о моей тесноте, запахе, червях и жуках, о моей суровости? Что ты приготовил для меня?» Всевышний Аллах1 же сказал в Священном Коране: «Явились вы к Нам, лишенные всего. Такими, как Мы сотворили вас с самого начала. Вы оставили позади себя то, чем Мы вас наделили».
Перед смертью Абу Бакр Сыддык (Да будет доволен им Аллах1), отзываясь на просьбу Салмана Фариси (Да будет доволен им Аллах1) о наставлении, сказал: «Аллах1 Всевышний откроет перед вами двери. Вы не берите более того, что вам необходимо. Знай! Кто выполнял утренний намаз, тот под покровительством Аллах1а. Не пренебрегай же Его повелениями, ибо Он может бросить тебя в Ад за эту провинность». Халиф Умар (Да будет доволен им Аллах1), лежа на смертном одре заплакал. Окружающие спросили его: «Что за причина вызвала твои слезы, ведь столько благих дел было совершено Аллах1ом через тебя, а справедливость при тебе достигла наивысших вершин»? Он же, плача, ответил: «Разве я не предстану перед Всевышним Аллах1ом, чтобы отчитаться за весь мой народ? Я не уверен, что был справедлив к каждому, а помимо этого еще и мои недостатки. Из-за всего этого стоит бояться и плакать». Сказав это, он через некоторое время умер.
Великий Имам Аль-Газали (Да будет милостив к нему Аллах1) говорил: «Смерть - это великое дело и великая опасность. Люди этого не осознают, а если они и вспоминают о ней, то это сильно не влияет на их сердца. Последние настолько заполнены мирскими делами и заботами, что в них не осталось места ни для чего другого.  Спасением же от этого является лишь уединение, хотя бы на час, от мирских забот. Такое же, как у человека, блуждающего по пустыне, ни от кого не ожидающего помощи, самостоятельно ищущего выход из своего положения. Сначала он должен принять все необходимые меры и, пребывая в уединении, должен сказать себе: «Приближается моя смерть, быть может, она придет сегодня».
Если человеку скажут: «Иди. Войди в незнакомую темную пещеру». А он не знает, что там может ожидать его. Быть может, там внутри скрывается колодец, ядовитые гады или хищные животные. От такого ужаса у него могут затрястись коленки.
После смерти положение в могиле не легче, чем перед пещерой. Те же вопросы мы должны задать себе сами. Не задумываться о том, что нас ожидает в могиле, - какая же эта беспечность и глупое безрассудство! Самое лучшее решение этого вопроса - вспомнить умерших друзей и поразмышлять о них.
Задуматься о положении каждого в этой жизни, об их богатствах и делах, тяготах и радостях. О том, чего они достигли в этой жизни, как они старались не помнить о смерти и отвлекали себя от этой мысли. О том, как они, не подготовившись к жизни вечной, с пустыми руками, не имея ничего для нее, неожиданно были настигнуты смертью.
Думая об этом, представляй, каково их положение в могиле, как сейчас разлагаются органы их тела. Как черви и насекомые едят их мясо, кожу, глаза, язык. Как в это время, когда они находятся в таком положении в могиле, их наследники, разделив их имущество, с удовольствием расходуют его. Таким образом вспомни о каждом из ушедших друзей. Ты такой же, как и они.
Поэтому откажись от хохота, беспечности и бесполезных дел, которыми они занимались день и ночь. Осознав это, извлекая из их смерти урок, ты можешь получить счастливое спасение.
Люди не учитывают, что наступит день, когда их самих положат на погребальные носилки. А если они и задумываются, то им кажется, что это будет в далеком будущем. Они не понимают, что точно так же думали и те, кого сейчас несут на погребальных носилках. Насколько пусты их предположения!
Когда человек видит похоронную процессию, самое лучшее для него - представить себя на месте умершего, потому что все без исключения пройдут через это. Земная жизнь коротка и лжива. Однако мы много отдаем ей. Так давайте помнить о смерти, для того чтобы подготовить себя для жизни вечной.
М.Барахоев                                                                                                                                                                                                                                  

 

 

 

 
----

??????.???????
Новости |  Наш Президент |  Пишет пресса |  Документы |  ЖЗЛ |  История
Абсолютный Слух |  Тесты он-лайн |  Прогноз погоды |  Фотогалерея |  Конкурс
Видеогалерея |  Форум |  Искусство |  Веб-чат
Перепечатка материалов сайта - ТОЛЬКО с разрешения автора или владельца сайта и ТОЛЬКО с активной ссылкой на www.ingush.ru
По вопросам сотрудничества или размещения рекламы обращайтесь web@ingush.ru